На обложку

СодержаниеКонференцияПочта

Ирина Репина

"Нити Арханы".
Стихотворения Евгения Кольчужкина.
(Томск. "Водолей" 1992)


Эта книга каждой буквою в строке
На забытом, но знакомом языке
Будет с вами о незримом говорить,
Бесконечностью и вечностью корить.

Евгений Кольчужкин

Откуда берет начало мечта о волшебной Элладе? Может быть, с отчаянной попытки Юлиана Отступника примирить уходящих греческих богов с новым распятым Богом, спасти разрушаемые былые святыни от толпы безумцев, боровшихся с верой во имя веры, дополнить христианскую проповедь добра и любви эллинской мудростью и красотой. Или позже, в эпоху Ренессанса, когда античность стала образом утраченного рая, где боги были подобны людям, а люди прекрасны, как боги, где человек был прост и свободен, мир первозданно чист, а красота и божество не противоречили друг другу. Для Возрождения, ориентированного, скорее, на римские образцы, Эллада была лишь лубочной картинкой на фоне развалин Вечного Города. Да и что осталось от греческой культуры, кроме плохих римских копий со скульптур, руин зданий и обрывков легенд. Но еще пылились в запущенных монастырских библиотеках древние свитки, чудом избежавшие уничтожения, и Франческо Петрарка извлекал из груды средневековой схоластики эти жемчужины, и мир наполнялся забытыми звуками забытого языка, полного пластики, простоты и гармонии. Еще не пала Византия, хранившая осколки греческой традиции и греческий язык. Завороженные музыкой античных размеров, поэты наполняли свои стихи именами, которые казались им эллинскими, художники и скульпторы вводили в произведения античные сюжеты. Пускай реальной Эллады во всем этом было мало, но человеку всегда нужна мечта о рае: в прошлом ли, в будущем или где-то за морем в настоящем... Да и что знаем мы о реальной Греции, лишенной мишуры, через внутренние и внешние бесконечные войны становившейся великой цивилизацией? Это о ней воскликнул Андре Боннар: "О Греция искусств и разума, Тэна и Ренана, розово-голубая Греция, Греция конфетка, как ты вымазана землей и перепачкана кровью!" Но мы не слышим через века запаха пота, мы застываем в восхищении в Греческих залах музеев и наслаждаемся музыкой эллинских имен. Эта музыка разбудила средневековье, она вдохновила Шиллера и Гете, она вела к берегам Греции Байрона...
Для познания греческой культуры России не требовалось эпохи Возрождения, ибо эта культура уже органично вошла в нее: через Византийскую архитектуру и религию, через азбуку Кирилла и Мефодия, через греческие колонии, еще в период раннего средневековья доживавшие по берегам Черного моря. В русском языке присутствуют элементы греческой грамматики, греческие корни слов, эллинизмами наполнена литургия православной церкви. Не случайно Вячеслав Иванов писал: "Античное предание насущно-нужно России и славянству, - ибо стихийно им родственно", а Ломоносов призывал поэтов к "приятию греческих красот посредством словенского языка". И поэты создавали порой тяжеловесные подражания древним. Серебряный век соединил эллинскую простоту и пластику с напряженными ритмами переломной эпохи.
Но в наш жестокий век, казалось, музыка прекрасной Эллады плотно заглушена ревом машин и ракет. Но прислушаемся: и польется мелодия арфы:

У грани гор, горчащих зноем лавра,
На побережьи, морем окруженном,
Где камнепад копытами кентавра
Гремит в ущелье, сном завороженном,

Где память молода и достоверна,
И вечер песни греческой короче,-
Я попрошу протяжного фалерна
У глиняной чернофигурной ночи.

Это стихотворение Евгения Кольчужкина из сборника "Нити Арахны" (издательство "Водолей", Томск, 1992 год). Мир античных образов сходит к нам с ее страниц. Но мы слышим и другие звуки. Автор сравнивает себя с мореходом, ведущим корабль по морю слов; и корабль идет по волнам мировой культуры: от Гомера, Вергилия, Данте, до Французской поэзии. И, как острова, возникают на горизонте песнь о Гильгамеше, Илиада, Одиссея, Библия, Коран, Книга перемен... Но прежде всего Евгений Кольчужкин наследник стихотворной традиции Серебряного века. В наше время, после всех потрясений и запретов, после экспериментов над словами и людьми, как-то забылось, что поэзия - это не просто игра в слова и, с другой стороны, не способ рыдать на весь мир, разрывая на груди много раз залатанную косоворотку и размазывая по лицу корявые слезы. Это прежде всего искусство, кроме ниспосланного свыше, требующее умений, знаний, труда. Поэзия возникла из гимнов богам, из сокровенных молитв, из песен, ведущих на бой, из сказаний о героях. "Поэзия есть полное ощущение минуты", - писал Баратынский. "Поэзия требует двух элементов, - справедливо добавлял Брюсов, - умения полно переживать мгновения и умение передавать другим это переживание на словах. <...> Если никто не пишет оперу, не изучив первоначально и гармонию, и контрапункт и оркестровку, и многое иное, то никто не должен был бы писать стихи, не ознакомившись предварительно со сложными законами стихосложения".
Евгений Кольчужкин эти законы знает и умело пользуется самыми сложными размерами, его силлабо-тонические стихи безупречны. В то время, когда писать в рифму стало почти неприлично, когда из свободного стиха часто получается свобода от стиха, книга Кольчужкина - пример прекрасного владения рифмой: легкой, непринужденной, часто неожиданной. Он вводит рифму даже в гекзаметр, но она не разрывает плавное течение гекзаметрических волн, а наполняет стих соответствующей содержанию тревогой.:

Гнев, богиня, воспой вседержителя бездн - Посейдона,
Чей безумный трезубец вершил суд у стен Илиона.
Лет легионы прошли; ярость долго копил ты подспудно,
Но не отстроена Троя, - крушишь ты певучее судно.

Но не только рифмы, каждый звук стихотворений не случаен. Стихи сплетаются в узоры созвучий, увлекаемые гармонией звукового ряда.

Со мною яснее дорийский напев говорит.
О, как превозмочь торопливых мгновений привычку,
Пока Мелеагра разгневанный факел горит,
И в чаще рожки Диоскуров ведут перекличку.

Вслушаемся в раскатистое "р" этих строк. В нем и пожар, и напряженность ожидания, и перекличка, может быть, невольная, с "Tristia" Мандельштама.
А вот другой пример:

И станут женщины притворно
С роскошной нежностью проворно
Ласкать мужей, пока вдали
К иным, несбывшимся жилищам
Струится дым, и с пепелища
Борей уводит корабли.

В шипящих, жужжащих согласных - шум прибоя, перезвон гальки, перекатывающейся в волнах, ласковый ночной шепот волн. И само море возникает в последней строчке - так и не названное, но уже услышанное.
Но при таком внимании к структуре стиха, автору удается не впасть в другую крайность - преобладания внешней стороны над внутренним смыслом. Он руководствуется заветом Вячеслава Иванова: " Для каждого содержания имеется одна и только одна форма", и эту форму выбирает из всего разнообразия ритмов русского стихосложения.

Пора, Лаида, - рассвет немилостив,
Давно торговцы снуют по гавани,
Взмахнет крылами над головою
Ветреный парус на звонкой мачте.
И злато юга, и злато севера
На смуглой коже - прохладой ровною.
Восславьте Вакха. Эван, Эвое!
Странникам встречу весной назначьте.

Цезура разделяет мерные взмахи весел, и на последней строке гребцы отдыхают, а корабль плавно скользит по морской глади, движимый ветром.
На первой странице стоит имя Вячеслава Иванова, как учителя и вдохновителя книги. Филолог, знаток античности, ученик Моммзена, замечательный поэт, стихи которого до сих пор до конца не поняты и не открыты, Иванов пытался извлечь философское содержание из каждого слова. Его поэзия, перенасыщенная образами, мало понятная даже современникам, при внимательном прочтении дарит и античную гармонию и философские глубины. Безусловно, в понимании, в принятии античности Кольчужкин близок Иванову, но, в отличие от Вячеслава он далек от ницшеанства, и его стихи ближе к апполонизму. Как и у Иванова, античные слова и образы не являются для Кольчужкина просто красивым звуковым фоном. (подобно эллинизмам Мандельштама, которые выражают лишь символы определенного культурного мира.) Обращение к прошлому здесь всегда оправдано и тематически и исторически. Эллада Евгения Кольчужкина - не картинка из какого-нибудь переложения Легенд и мифов древней Греции. Она живет, пульсирует, страдает, входит в наше неспокойное время (а были ли в истории спокойные времена?)

Трудно дышать. В оглушающей темноте
Лязгом клинков теснота обступила нас.
Образом дивным в несбыточной высоте
Души смятенные Эроса вихрь потряс.
Яростным натиском властвует красота,-
Песни неспешной тропе золотой залог.
Тою тропой через Трою легла черта:
Страсти, Вражды, и Любви на века итог.

Настоящее, прошлое, будущее сплетены в один узел - ужас и спокойствие знающего: все, что будет уже когда-то было. Так Одиссей рвал мышцы под зовущие голоса сирен, чтобы обрести мудрость и грусть посвященного ("Одиссей у острова сирен").
Одна из основных тем поэзии Вячеслава Иванова: проповедь эллинистическо-христианской традиции (с некоторой славянской направленностью). Он исповедовал религию Диониса, как религию языческого Христа, как бы Христа до Христа. Тема христианства присутствует и в книге Кольчужкина. Оно просто и светло, как было просто и светло на своей заре, освещенной звездой Вифлеема, до борьбы с ересями, до Вселенских соборов и христианских империй.

О, счастье сокровенное,
Войди, войди Исус,
Вот - миро драгоценное,
Вот - вышитый убрус.

И, словно в поле колосом,
Войди, войди ко мне
Нерукотворным образом
На белом полотне.

Евгений Кольчужкин не пытается, подобно Вячеславу Иванову, целиком эллинизировать христианство, освободив его от иудейских корней. Ветхозаветные мотивы звучат наравне с эллинскими, чтобы слиться воедино в великий час Рождества:

Уступает утро Вифлиема
Час урочный - солнцу Эммануса.
Кто ты, бывший в Иерусалиме
Спутник, неразгаданный до срока?
Разве не пылало солнце наше,
Разве есть устам иная тема?
Станет мне молением о чаше
С ангелом борьба у Иавова.

Но он и не стремится быть проповедником какой-либо идеи. Вечные истины: Красота, Вера, Добро - эллинская красота, ветхозаветная вера, христианское добро - вот его религия. И уважение, преклонение перед Словом, как изначальным прародителем мира:


Нам Божий день - полынь, а истина - полова.
В бескормицу судьбы цветет бесстыдства спесь.
Живого Слова дождь насущный дай нам днесь,-
Порожняя земля не может жить без Слова.

Автор мало говорит о себе, и кому-то эти стихи могут показаться холодными. Но в них есть нечто большее, чем так любимые многими поэтами излияния израненной души. Это - определенная Мандельштамом - тоска по мировой культуре.

Тесно воздуху в стенах надменных.
Чьи бы плечи меня унесли
К островам безмятежных блаженных,
К нерастраченным тайнам земли.

Где раскинулась небо, как скена,
Где театр кипарисов высок,
Побережье, смиренная пена,
Шум прибоя, горячий песок.

Так тосковал в своем изгнании Овидий в те времена, когда Рим был миром.

Я белый камень встречи берегу
На берегу, где Томы мнятся Римом,
Где приступ вьюги гнет судьбу в дугу
И разлучает слово с Серафимом.

И название места изгнания поэта так созвучно названию города Томска... Но герой Кольчужкина чувствует себя изгнанником не в пространстве, а во времени. И вот приходит Овидиева грусть на берегу бескрайнего заснеженного Понта:

О терпком ветре в небе молодом
От тишины оглохшие вершины
Шуметь не смеют. Яркие первины
Приносит осень в мой неброский дом.

В слезах отвесный лес глядит с трудом
На облаков молочные теснины,
На ливни крыш - в родные палестины,
Как жизнь из вен отверстых... Чередом

За стаей стая. Эхо подхватило
Отставший крик. Еще далек Атилла,
И злой судьбы не назван срок.

Уходит август. В крови неповинна,
В ветвях рябит багряная рябина,
Сентябрь - Тиберий входит на порог.

Но кроме тоски по мировой культуре он чувствует и ответственность за нее. Жестокая миссия поэта, слышавшего пение сирен: знать о Божьей воле и противопоставлять ей свои молитвы:

И вины круговую поруку
Я приемлю с печалью немой:
"Помоги удержать твою руку
Над зловещей печатью седьмой!"

Замечательный русский эллинист В.О. Нилендер как-то воскликнул на лекции, читаемой им в Университете уже в послевоенное время: "Как, вы не знаете греческого языка! Чем же вы тогда занимались в гимназии?" Наверняка, Евгений Кольчужкин слышал и еще услышит упреки в непонятности своих стихотворений. И он вправе повторить вопрос Нилендера: "А чем вы занимались в гимназии?" Ибо не его вина, что в современных школах не изучают ни Данте, ни Гомера, ни, тем более, греческого языка. Но "имеющий уши, да слышит", и существуют категории культуры не зависящие от обстоятельств и времени.
А пока он плетет свои звукосмысловые нити, подобно несчастной афинской ткачихе. И через кажущуюся символистскую сухость строф вдруг синей нитью проходит почти мальчишеский романтизм или ползет блеклая Овидиева тоска. Прядет, может, "для распятого за ны при понтийском властелине сей страны," может, для прошлого, может, для будущего. Куда приведет эта паутина, плавно переходящая в лабиринт, есть ли у него в руках нить Ариадны? Главное, есть вера и есть образы прошлого, напоминающие о красоте и вечности.

Но я благословляю вас,
Арахны спутанные нити.
Покуда голос не угас, -
Томите, требуйте, ведите.

Мне только музыка - навек,
Как гончару - в небесной скрыне
Чернофигурный легкий бег
На вечностью согретой глине.

 

Copyright © 2000 "Александрия"
Copyright © 2000 И. Репина

ф