На обложку

СодержаниеКонференцияПочта

Ирина Репина

Беатриче Серебряного века


Предисловие

Жил беспокойный художник
В мире лукавых обличий -
Грешник, развратник, безбожник,
Но он любил Беатриче...
Н.С. Гумилев

Поэты испокон веков посвящали женщинам стихи, и имена, образы этих женщин навсегда остаются с теми, кто о них писал. Не имеет значения, была ли она рядом или мелькнула где-то в судьбе, оставив след только в ритмическом узоре строчек. Стираются из памяти людской прототипы, а стихи остаются. Какой она была - флорентийская дона Беатриче? Кто бы вспомнил это имя, если бы не строки «Божественной комедии» и «Новой жизни»? Данте поместил Беатриче в Раю рядом с Девой Марией - и как поэт он имел на это право. Возможно, покопавшись в древнем хламе, удастся извлечь истинные образы Беатриче или Лауры - узнать про их семьи, распорядок дня, хозяйство, привязанности. И Беатриче вдруг окажется глупой кокеткой, а Лаура - сварливой женой. Только в этих портретах не будет ни Алигьери, ни Петрарки, и мы просто разочаруемся. Так оставим лучше все на своих местах - Беатриче - в Раю, а Лауру - сонетах. Воистину, они достойны Рая, ибо творчество истинного поэта - от Бога.
Более полутора столетий ворошат биографию Наталии Николаевны Пушкиной. Можно понять некоторых литературных дам, у которых за каждым критическим словом проскальзывает одно: «Ах, почему я не родилась лет на сто раньше - уж я бы была Пушкину достойной женой!» - то есть, обычная женская ревность. Впрочем, поборники так называемой морали есть и среди серьезных критиков. Но они забывают об одном: если именно эта женщина была женой Пушкина, если она была матерью его детей, то не нам ее судить. Ибо как можно судить любовь? Как можно судить поэзию?
Наверное, Любовь Дмитриевна Менделеева не соответствовала образу Прекрасной Дамы, но Блок увидел ее именно в этих сверкающих одеждах, и лет через пятьсот никому не будет дела до реальной дочери профессора Менделеева. Да и что говорить о далеких потомках, если даже некоторые современники влюблялись в прообраз через образ!
Героиням этих очерков тоже посвящали стихи. Но Серебряный век редко называл по именам своих Дам. Да и не это главное в их судьбах. Уникальное явление, названное Серебряным веком русской культуры, пока до конца не осознано. А эти женщины, сами причастные к Парнасу, общавшиеся со светилами Парнаса, отразили в себе его черты и изломы. По-разному сложились их судьбы, по-разному пережили они трагедии, уготовленные им веком. Фортуна не послала им широкой известности - разве что упоминания на страницах разрозненных мемуаров в связи с тем или иным лицом. И все-таки я хочу приоткрыть завесу не ради поэтов, их воспевавших, а ради них самих, не чтобы судить, а чтобы понять. Ведь всего до конца мы все равно никогда не узнаем. Как писала героиня одного из этих очерков:

Бедный рыцарь. Нет отгадки,
Ухожу незримой в дали...
Удержали вы в перчатке
Только край моей вуали...

«Донесу я сказку людям о царевне Таиах...»:
Маргарита Васильевна Сабашникова

По занесенной снегом Пречистенке быстро шла девушка. Снег весело скрипел под ногами и играл разноцветными искрами на январском солнце. Вокруг сияли маковки многочисленных церквушек, а в начале улицы золотым пожаром полыхал огромный купол храма Христа Спасителя. Невысокие дома с колоннами в стиле ампир обступили улицу, улыбаясь всеми окнами, в которых за зимними рамами стояли голубые стаканчики с купоросом. Мимо лихо проносились извозчики. Но девушке было не до московских пейзажей: с дрожащими коленями и бьющимся сердцем шла она в Хамовники ко Льву Толстому.
А дома ругалась тетя Саша - писательница Александра Андреева: «Дерзкая, самонадеянная девчонка, ты не дала себе ни времени, ни труда изучить его произведения, ты ничего не пережила, ничего не сделала, ничего не выработала своего и имеешь дерзость отнимать время у великого человека!» Но девушка была уверена: только Толстой сможет ответить на волнующие ее вопросы, - и, пользуясь знакомством матери с семьей Толстых, попросила аудиенции. Она занималась живописью, училась в мастерской Репина. Ее хвалили, считали талантливой, но Маргарита не могла отделаться от мысли о бесполезности своего существования. Чем могла она оправдать перед народом привилегию заниматься свободным искусством? Так и спросила она у Льва Николаевича: «Как могу я своей живописью служить человечеству?» Толстой ответил: «Вы должны отказаться от своего образа жизни, образа девушки из состоятельной семьи. Искусство - плод любви, оно родится из любви, как человек родится из любви, вносит в жизнь нечто новое и преобразует ее. Вы должны отказаться от своих денег, жить с народом и работать, как любая крестьянка. Если же вы будете жить во лжи, в которой живут все богатые люди, сможете ли вы понимать, что нужно народу? Вы как будто сидите на верху башни и на ниточке спускаете оттуда вещички, которые внизу совсем не нужны. Это несправедливо - жить иначе, чем живет большинство человечества, ничего хорошего из этого не может выйти. А картины писать, между прочим, вы можете для отдыха, как играют в шахматы».
«Но ведь если хочешь действовать через искусство, в нем надо совершенствоваться. Разве истинное искусство не действует на простое человеческое чувство? Сегодня в Третьяковской галерее я видела двух крестьян перед картиной Врубеля “Хождение по водам”. И я слышала их разговор...»
Но Толстой сердито прервал: «Вот это и возмутительно, что наши образованные художники преподносят народу такой вздор. Они изображают Бога в образе старика, малюют всевозможные чудеса и суеверия, которые портят Евангелие, как ложка дегтя бочку меда. Вы читали мое Евангелие, Евангелие в моем понимании, лишенное всякой мистической чепухи?»
Именно «мистическую чепуху» Маргарита считала сущностью христианства, и услышанные слова показались ей наивными и даже глупыми. Совсем иначе понимала она и смысл искусства. Да и не могла представить, какую пользу может принести, занимаясь незнакомым крестьянским трудом.
Когда она уходила, графиня Толстая задержала ее на лестнице: «Как вы нашли его? Он так слабеет. Я очень о нем беспокоюсь. Я стараюсь питать его получше и велела все кушанья готовить на курином бульоне. Но он не должен об этом знать, он думает, что он вегетарианец».
«Кажется, я привел барышню в смущение», - сказал Толстой кому-то из знакомых. Нет, смущения не было - появилось сомнение. После разговора Маргарита некоторое время серьезно изучала толстовство, общаясь с его последователями и читая запрещенные цензурой книги. Но отклика в душе это не находило. Когда через некоторое время она прочитала «Три разговора» Владимира Соловьева, то обрадовалась подтверждению своих мыслей. Позднее рассказ Маргариты о посещении Толстого подтолкнул М. Волошина к написанию статьи «Судьба Льва Толстого», где он очень ярко показал все величие и весь трагизм этой фигуры.
А на дворе наступал XX век. Внешне ничего не изменилось: также вынимались по весне зимние рамы, звенели колокола, покрикивали извозчики и куда-то спешили барышни. Но в истории произошел надлом. Это чувствовал Лев Толстой, чувствовал Владимир Соловьев, умерший на заре нового столетия. И чувствовала хрупкая белокурая девушка со слегка раскосыми глазами - Маргарита Васильевна Сабашникова.
Маргарита родилась в 1882 году в богатой московской купеческой семье. Ее прадед со стороны матери Михаил Леонтьевич Королев был первым купцом, удостоившимся чести царского посещения. От него семья Андреевых унаследовала кожевенно-обувную фирму. Кроме того, Андреевы имели и собственное торговое дело. После ранней смерти деда Маргариты - Алексея Васильевича, миллионное состояние сосредоточилось в руках его вдовы Наталии Михайловны, которая управляла им с помощью старшей дочери Александры. Сама Наталья Михайловна, натура яркая и одаренная, была почти не грамотна, но все ее девять детей получили прекрасное образование. Однако только две дочери: Александра и Маргарита - оказались способными к хозяйственной деятельности. Даже блестящий дипломат Михаил в глазах матери был бездельником. Такова трагедия русского купечества: едва умеющие читать и считать, но обладающие природной смекалкой родоначальники купеческих фамилий хотели для своих детей одного - образования. И получив это образование, дети либо слишком глубоко задумывались о смысле бытия, либо просто прожигали родительское состояние.
О семье Андреевых сохранились воспоминания Екатерины - младшей дочери Наталии Михайловны. В них живо и ярко изображены картинки жизни и быта купеческой Москвы - теперь уже навсегда ушедшей. Правда, красавица Екатерина навлекла на себя материнский гнев и даже временное отлучение от дома, ибо замуж вышла за поэта Константина Бальмонта. Но дело было не в его поэтических произведениях и не в богемной жизни: Бальмонт был разведен, а для патриархальных нравов дома Андреевых это являлось непростительным преступлением.
Много денег жертвовала Наталия Михайловна на благотворительность. Так, значительная часть здания народного университета имени Шанявского выстроена на ее средства. Ею же построены большая психиатрическая больница в Сокольниках, а в Талдоме - церковь и училище. Она следила, чтобы вся прислуга в доме обучалась грамоте, многим помогала получить образование и специальность, а дворовые девушки выходили замуж из ее дома всегда с приданным.
Из всех дочерей Маргарита Алексеевна - мать Маргариты - наиболее полно унаследовала характер матери. Ее муж, Василий Михайлович Сабашников, был сыном сибирского купца и золотопромышленника. Семейная легенда возводила род Сабашниковых к бурятскому шаману. Действительно, в семье хранился старинный шаманский бубен, а раскосые глаза и широкие скулы в доказательствах не нуждались. Двоюродные братья Василия Михайловича были владельцами крупного московского книгоиздательства - издательства Сабашниковых.
Маргарита была первой внучкой Наталии Михайловны и пользовалась ее особой любовью. Через полтора года родился брат Алеша. Для воспитания детей в дом приглашались лучшие учителя и гувернантки, поощрялись любые склонности детей к наукам и искусствам. «Мы росли как царевич Сиддхарта, не видя ничего печального и безобразного. Но однажды воскресным вечером, возвращаясь из бабушкиной резиденции домой, мы проезжали в экипаже по окраинным улицам города. Я видела грязные домишки, разбитые стекла в окнах, кое-как заставленные ящиками, грязные оборванные ребятишки бежали за экипажем, выпрашивая копеечку, я видела болезненного вида злобных женщин и пьяных мужчин, они валялись в пыли или стояли посреди улицы, ругались или орали песни. Всем этим я была глубоко потрясена. Я молилась Богу и давала обет помочь этим людям, когда вырасту большая. <...> Что-то в мире было неладно.»
Но излишеств в доме не было, и детей не баловали. Наоборот, Маргарита Алексеевна, увлекавшаяся идеями Толстого, иногда была излишне строга. Позже на основании детских воспоминаний Маргарита написала рассказ «Дэзи». Эта трогательная повесть была опубликована в детском журнале «Тропинка». И, оказывается, что внешне благополучное детство Маргариты не было таким уж радостным. Героиня обижается на подружку, которая рассказала матери про Бога ее кукол:
«- У моих кукол больше нет Бога.
- Почему нет?
- Потому, что она знает, а что она знает, уже не бывает.
- Как не бывает?
- Не знаю... Но тогда все перестает быть».
Маргарита Алексеевна была замечательной женщиной. Но, сама воспитанная в строгости, она не понимала, что, кроме образования, дети нуждаются и в тепле, и слишком часто пыталась все подчинить своей воле.
Когда Маргоре (так звали Маргариту Васильевну дома) было десять лет, семья отправилась за границу - дети должны были увидеть мир. И три года они ездили из одного европейского города в другой, осматривая музеи, совершенствуясь в языках. В Москву она вернулась уже взрослой барышней. За границей обнаружилось, что она обладает способностями к живописи, и непонятно откуда приходящие образы ложились на бумагу и холсты. Художники - друзья тети Кати - восхищались. Но похвалы не радовали девочку. «В мире что-то не так». И она искала средства исправления мира, переходя от религиозности к революционности и обратно.
Маргарита Алексеевна стала активной деятельницей Общества попечительства о бедных, и Маргоря часто ходила по ее мелким поручениям. Однажды она брела по пыльной улице какого-то бедного квартала. Надвигалась гроза, и вдруг на фоне черной тучи появился странник - старик с белой развивающейся бородой. Он посмотрел на Маргариту невидящим взглядом и гулко произнес: «Ты ищешь счастья вдали, а твое счастье рядом и страдает». Много лет вспоминала она эти слова, но так всю жизнь и бежала за далеким несбыточным счастьем.
Тетя Катя вышла замуж за Бальмонта, и в дом вошел мир поэзии. Маргарита и сама сочиняла стихи:

Не бойся игры сновидений,
Одинокий в грезах ты свободен от мира,
Смотрись в бескрайние дали твоей души,
Живи, о царь, в своем собственном чертоге.

Маргарита смотрела в бескрайние дали своей души и чувствовала себя безмерно одинокой. В дневнике, который она вела по примеру Марии Башкирцевой, появились записи: «Каждое мгновение мы что-то погребаем, существует ли такое сознание, которое знает меня и несет в себе? Затеряна ли я в мире?»
В одной из московских гимназий был выпускной вечер, и на сцену вышла красивая белокурая девушка - медалистка и гордость гимназии - и перед залом, заполненным высшими сановниками, с выражением прочла пушкинское «Заклинание». Был год столетия со дня рождения Пушкина, и зал взорвался от аплодисментов. Девушку поздравляли и сулили актерское будущее, но ее судьба была решена - она ехала учиться в петербургскую Академию живописи.
Живописный дар Маргариты уже не вызывал сомнений, но ее мучил вопрос: для чего она живет в мире, ради чего ей дан этот дар, к чему другие дары, чем расплачиваться перед людьми и Богом? «Для чего мы живем?» - спросила она отца. «Для других, потому что мы их любим». «То есть мы не уходим из жизни только из жалости к другим», - подумала Маргарита, и это ее не устроило. Часами беседовали они с Алешей в поисках ответа. Алеша искал путь в революционном движении, а Маргарита, разочаровавшись в Толстом, все больше уходила в себя. Из петербургской мастерской Репина, реализм которого был ей чужд, она перешла в Москву в мастерскую Константина Коровина. А Алеша, уже учившийся в университете, решил пожертвовать жизнью ради спасения народа. Из тюрьмы его вызволил верный друг семьи Сабашниковых генерал-губернатор Москвы Владимир Джунковский, но продолжать учебу в России он уже не мог и уехал доучиваться в Германию. По-разному шли брат и сестра в поисках духовного пути. В конце концов, после долгих лет ошибок и блуждания впотьмах они вышли на одну дорогу. И показательно, что из младшего поколения семьи Сабашниковых - Андреевых никто не оказался способен к тому, ради чего их учили, - к разумному ведению хозяйства или дела.
Осенью 1903 года на выставке «Московский художник» впервые была выставлена картина Маргариты Сабашниковой. Это был портрет Нюши - двоюродной сестры, которая воспитывалась вместе с Маргаритой. Красивая девушка в старинном платье сидит на перилах балкона. На заднем плане - золотые березы на фоне голубого неба. Все наполнено тихим светом и какой-то древней грустью. Для русской живописи это было ново, и портрет имел успех. Появились первые отклики в печати, в большинстве, очень хвалебные. Это была уже почти слава.
А рядом с портретом Нюши на той же выставке висел портрет художника и поэта Максимилиана Волошина. Впрочем, первой Маргариту с Волошиным свела трехлетняя дочь Бальмонта Ниника.
Бальмонт, высланный из России за какие-то революционные высказывания, жил в Париже и писал жене Екатерине восторженные письма о своем новом друге Максимилиане Волошине. А из других источников до нее доходили слухи, что этот новый друг водит Бальмонта по кабакам и, вообще, влияет на него крайне отрицательно. Алкоголь Бальмонту был противопоказан: даже от небольшой доли спиртного он терял всякий разум. Екатерина уже собиралась принимать крайние меры по спасению мужа от столь пагубного знакомства. Но однажды в дверь позвонили, и она увидела дочь Нинику, доверчиво сидящую на руках у незнакомого человека. Для пугливой Ниники такое поведение было неожиданно. Тем более что выглядел незнакомец странно и одет был нелепо. Пока Екатерина удивлялась, человек поправил пенсне и робко, но твердо сказал:
«Вот, Екатерина Алексеевна, я из Парижа. Привез Вам привет от Константина. С Ниникой я уже познакомился. Волошин».
«Кто это Аморя? Похож он на меня? - спросил он, входя в комнату. - Когда я нес Нинику по лестнице, она пристально посмотрела на меня и сказала: “Это не Аморя.”»
Аморя, Маргоря - так домашние называли Маргариту. Что общего нашла Ниника у толстяка с львиной гривой Волошина и изящной утонченной Маргариты - неизвестно. Разве что до Волошина Маргарита была единственным человеком, кого она не боялась.
В тот вечер началась дружба Екатерины Бальмонт и Макса. Естественно, уже через полчаса Екатерина Алексеевна забыла все свои опасения. И когда она все-таки робко спросила про кабаки - а Волошин был меньше всего похож на завсегдатая подобных заведений, - он ответил: «Константин в Париже много работает, но иногда он срывается. Вы же знаете, что в таком состоянии его нельзя оставлять одного». Да, Екатерина хорошо об этом знала. И представляла, как вошедший в раж Бальмонт спешит на поиски приключений, а непьющий Волошин следует за ним, чтобы если не остановить, то хотя бы подстраховать. В Москве подобные срывы часто кончались для Бальмонта участком.
11 февраля 1903 года Маргарита Сабашникова и Максимилиан Волошин встретились на выставке в картинной галерее Щукина. Маргарита записала в своем дневнике: «Познакомилась с очень противным художником на тонких ногах и с тонким голосом». Но через несколько дней впечатление изменилось - Волошин вихрем ворвался в мир Маргариты. Он рассказывал о Париже, о французских художниках, хвалил ее картины, увлекал игрой мысли и неожиданностью парадоксов. Макс был необычным для Москвы человеком. Да и только ли для Москвы? Его манера одеваться шокировала даже людей, воспитанных в менее строгих традициях, чем Маргарита. Но необычность костюма была для Макса не декадентским вывертом, не маской, не желанием обратить на себя внимание - просто он одевался так, как ему было удобно. Его мать всю жизнь носила брюки - по тем временам поступок весьма смелый, но тоже абсолютно не связанный с людским мнением. Да и на кого можно произвести впечатление в коктебельской глуши? Макс был оригинален не только необычностью костюма, но и удивительной непредвзятостью по отношению к любому лицу, к любой мысли. Он легко сходился с людьми и оказывался вхож в самые неожиданные дома, и везде, где появлялся, нес радость и примирение - любые ссоры и сплетни при Максе затихали сами собой. Он уверял, что никогда не страдал и не знает, что такое страдание, но в свои 26 лет еще ни разу не любил. И вот любовь пришла.

Я ждал страданья столько лет,
Всей цельностью несознанного счастья.
И боль пришла, как тихий синий свет,
И обвилась вкруг сердца как запястье...

Он часто бывал у Екатерины Бальмонт и встречал там Маргариту. Ниника обожала их обоих и соединяла в своем чувстве, а Маргарита только отшучивалась:
- Разве с Максом можно говорить серьезно?
- Я, по-вашему, несерьезный человек?
- И не серьезный, и уж, конечно, не человек.
- Кто же я?
- Вы... Вы ребенок. И (на ухо Екатерине Алексеевне) - чудо.
Но Волошин стремился из патриархальной Москвы в свой любимый Париж. И в вагоне поезда он понял, что больше всего на свете хотел бы увезти с собой грустную девушку, похитить царевну из ее туманного замка.

Пойдемте по миру, как дети,
Полюбим шуршанье осок,
И терпкость прошедших столетий,
И едкого знания сок.

Таинственный рой сновидений
Овеял рассвет наших дней.
Ребенок - непризнанный гений
Средь буднично серых людей.

А Маргарита в Москве продолжала поиски ответа на вопрос о смысле бытия. Где-то рядом «аргонавты» во главе с Андреем Белым также мучительно искали смыслы и символы нового времени. На Арбате спорили о творчестве недавно умершего Владимира Соловьева, процветало первое символистское издательство «Скорпион», действовали всевозможные литературно-художественные и философские общества, но все это проходило мимо Маргариты. Лишь однажды, случайно встретившись глазами с Андреем Белым, она вдруг подумала: «вот человек, который мучается загадкой человеческого существования и знает о прозрачности вещей». Но лишь через годы пересеклись их пути.
А Макс писал длинные письма и звал в Париж. За картину «Убийство царевича Дмитрия», выполненную по заказу исторического общества, Маргарита получила 200 рублей, что было достаточно для поездки в Париж на учебу. И после ряда ссор с родителями она уехала во Францию в сопровождении тети Тани.
В первое же утро появился Волошин. Он любил и знал Париж и с радостью дарил это богатство Маргарите. Музеи, церкви, вернисажи, мастерские художников, литературные кафе, парижские окрестности, ежедневные занятия живописью...
«Полная радостных ожиданий, входила я каждый день в серебро парижского утра, дышала парижским воздухом, пропитанным запахом фиалок, мимоз и каменного угля. С этим воздухом вдыхаешь столетиями создававшуюся атмосферу, она охватывает душу и влечет за собой. Можно почувствовать динамику истории, постоянное колебание противоположностей. <...>
Какое счастье расшифровывать тайные письмена эпох, чувствовать себя подхваченной их потоком, высвобождаться от своей отъединенности, включаясь в целое и тем самым утверждаясь в своем собственном бытии.
Нередко меня совершенно подавляла сила и загадочность впечатлений. Переход из одного зала Лувра в другой, например, из Египта в Грецию, мог действовать на меня подобно шоку. На Макс прогонял такие впечатления быстро найденными (может, слишком быстро!) меткими афоризмами. У него это было почти литературным спортом - подбирать такие формулировки, я же в этой его детской игривой манере находила защиту против пропастей, разверзавшихся передо мной в прошлом и настоящем. Он был хорошим товарищем в этих скитаниях и неутомимо черпал из огромного богатства своих знаний - из мемуаров, хроник и исторических сочинений.»
Однажды в музее коллекционера Гиме они остановились перед скульптурным портретом царицы Таиах. Волошин смотрел то на Маргариту, то на царицу и вдруг понял - у них одно лицо.
По вечерам они часто заходили в мастерскую к художнице Кругликовой, где собирались художники со всех стран мира. Волошин дружил с Елизаветой Васильевной начиная с 1901 года. Благодаря ей он начал рисовать. Маргарита чувствовала, что Кругликова влюблена в Макса, и не могла понять, почему это так ее волнует. Проходя с Максом через Тюильри, она говорила: «У меня мучительное чувство, когда люди вдруг надоедают мне и становятся невыносимы. Они совсем в этом не виноваты. И чем они больше меня любят, тем меньше могу я их выносить».
Это было похоже на правду. Блуждая по закоулкам собственной души и думая о судьбах мироздания, Маргарита никогда по-настоящему не любила. И пока не была готова к любви. Екатерина Бальмонт предупреждала Волошина: «Вы не должны подумать, что она Вас может полюбить. Она странная. То расположение, которым Вы пользуетесь, это высшее, что Вы можете получить. Она говорит, что ей легко только с двумя людьми: со мною и с Вами. Только Вам, я боюсь, придется много страдать». Волошин ответил: «Я называю счастьем, что другие называют страданием, болью». А Маргарите нужно было возвращаться в Москву - начиналась русско-японская война и родители вызвали ее домой.
- Мы будем писать друг другу.
- Я не хочу, чтобы близость между нами оборвалась.
- Нет, мы будем писать не словами, а только рисунками и стихами.

Сквозь сеть алмазную зазеленел Восток.
Вдаль по земле таинственной и строгой
Лучатся тысячи тропинок и дорог.
О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

- Пойдемте вместе по миру.
- Нельзя. Я мертвая. Вы живой. Я не живу. Мне нужно, чтобы меня поезд переехал, чтобы я почувствовала жизнь. Иначе смерть от меня отвернется.
Маргарита уехала. Волошин выполнил обещание не писать слов - в Москву полетели стихи:

Всю цепь промчавшихся мгновений
Я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,
И жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками.
И Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч
И Вашу медленную речь,
И платье цвета эвкалипта,
И ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах,
Царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз -
Осенний цвет листвы - топаз.

Дома Маргарита чувствовала себя чужой. «В нашем доме было то же, что и во всей российской жизни - безнадежность и застой! Когда я, воодушевленная каким-либо впечатлением, возвращалась домой, я испытывала чувство, будто душа моя гаснет, как свеча в бескислородной атмосфере. В этой буржуазной обстановке жизнь шла по накатанным рельсам. Я ничего не могла изменить и рвалась из дома.»
А у Волошина произошла встреча, которая в дальнейшем перевернула и его судьбу, и судьбу Маргариты, - в Женеве он познакомился с Вячеславом Ивановым. Ивановы жили на вилле на берегу Женевского озера. Вячеслав только недавно серьезно занялся поэзией. Творчество заполнило его жизнь после женитьбы на Л.Д. Зиновьевой-Аннибал. Гениальный историк и филолог, специалист по античности, ученик Моммзена - он и в поэзии оставался прежде всего ученым. Волошин провел в Женеве несколько дней - дней, наполненных разговорами и впечатлениями. Впервые его парадоксы нашли достойного слушателя.
А парадоксы Иванова были не менее блестящи: «Да, я признаю обезьяну. Обезьяна - а потом неожиданный подъем: утренняя заря, рай, божественность человека. Совершается единственное в истории: животное, охваченное безумием, обезьяна сошла с ума. Рождается высшее - трагедия». Потом Волошин упростил эту мысль Иванова: «Однажды обезьяна сошла с ума и стала человеком».
Маргарита приехала снова в Париж осенью. Опять были кафе, прогулки по улицам, Монпарнас, вернисажи, занятия в мастерской. «Макс, у которого сама жизнь и работа журналиста, чтобы повсюду находить интересное и интересно об этом писать, водил меня в мастерские художников и скульпторов, на выставки и во всевозможные другие места.<...>. Вместе с Максом я бывала в различных варьете, в аристократических и бедных квартирах. Макс повсюду чувствовал себя как рыба в воде - лишь бы было из чего смастерить парочку парадоксов. Его уравновешенность и веселость действовали на меня во всем этом хаосе успокаивающе. Я удивлялась его терпимости и видела в ней большую душевную зрелость.» Но она не видела или не хотела видеть любви Макса. И однажды весной Макс перестал приходить.

Тихо, грустно и безгневно
Ты взглянула. Надо ль слов?
Час настал. Прощай, царевна!
Я устал от лунных снов.

Много дней с тобою рядом
Я глядел в твое стекло.
Много грез под нашим взглядом
Расцвело и отцвело.

Все, во что мы в жизни верим,
Претворялось в твой кристалл.
Душен стал мне узкий терем,
Сны увяли, я устал...

После получения этих стихов Маргарита поняла, что у нее нет никого ближе этого человека. Но он ушел и, казалось, безвозвратно.
А в Париже появилась Анна Рудольфовна Минцлова.
Безумья и огня венец
Над ней горел.
И пламень муки,
И ясновидящие руки,
И глаз невидящий свинец...

Об этой женщине нужно сказать особо. Она была дочерью известного московского адвоката, но ее дорога оказалась иной. Что за сила была ей дана? Безумие? Мистическая одаренность? Или просто эмоционально окрашенные знания, почерпнутые ею из старинных трактатов, которые она читала на многочисленных известных ей языках. Наверное, и то, и другое, и третье. Один несомненный дар у нее был - приковывать к себе людей, вмешиваться в людские судьбы, вовлекать их в свой круговорот. Говорят, внешне она была похожа на Блаватскую. Минцлова не оставила после себя литературных произведений, кроме забытых переводов нескольких оккультных книг. Она была талантливой пианисткой, но об этом знали лишь ближайшие друзья. Тем не менее ее имя вписано в историю Серебряного века, ибо через нее прошли, преломились о нее в большей или меньшей степени судьбы Волошина, Сабашниковой, Бердяева, Эллиса (Кобылинского), Брюсова, Вячеслава Иванова, Андрея Белого... Она принесла в Россию первую весть об антропософии. Евгения Герцык писала о ней: «Теософка, мистик, изнутри сотрясаемая хаосом душевных сил: она невесть откуда появлялась там, где назревала трагедия, грозила катастрофа. Летучей мышью бесшумно шмыгнет в дом, в ум, в сердце - и останется.
С копной тускло-рыжих волос, безвозрастная, грузная, с астматической одышкой, всегда в черном платье, пропитанном пряным запахом небывалых каких-то духов, а глаза, глаза! - близоруко-выпуклые, но когда загорались, то каким-то алмазным режущим блеском».
Маргарита познакомилась с Минцловой еще в Москве. Анна Рудольфовна потрясла ее фразой, что у скрипки есть душа. Теперь она показалась Маргарите доброй феей, способной указать ей путь, разрешить ее сомнения.
«Снова бродили мы по Парижу. Но как преобразился Париж в ее присутствии! Она описывала картины прошлого, встававшего перед ее глазами. Однажды в Пале-Рояле она описывала нам группы людей из времен, предшествующих революции так красочно, что я спросила ее, откуда она все это знает. Она назвала несколько писателей, в том числе и Гонкуров, я прочла эти книги, но ничего подобного в них не нашла. Однажды - это было вечером, и ущербный месяц стоял на небе - мы проходили по тому месту, где были сожжены тамплиеры, и ее охватил такой ужас, что я испугалась за нее; но что она пережила, она так и не сказала».
Волошин тоже оказался в кругу Минцловой. Рядом с ней Макс и Маргарита по-новому увидели друг друга.
«И Ваши гадкие, гадкие стихи... В первую минуту я хотела бежать, бросить Вам в лицо эти гнусные стихи, закричать, что нужно иначе проститься и обнять Вашу голову и целовать ее. К счастью для Вас, Вас не было дома.»
Маргарита уезжала в Цюрих, где ее ждали мать и брат. Они мало говорили перед отъездом: экипаж ехал к вокзалу, и букет роз прикрывал сплетенные руки.

            И первый раз к земле я припадаю,
            И сердце мертвое, мне данное судьбой,
            Из рук твоих смиренно принимаю,
            Как птичку серую, согретую тобой.

    12 апреля 1906 года в Москве состоялась свадьба Максимилиана Волошина и Маргариты Сабашниковой - к радости Екатерины Бальмонт и неудовольствию Маргариты Алексеевны. Да и многим этот брак казался странным: дворовые девушки Сабашниковых рыдали навзрыд - Макс меньше всего соответствовал их идеалу. А позже, в Коктебеле какая-то девочка закричала через весь стол: «Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?» И сама Маргарита почему-то не чувствовала себя счастливой, не смотря на все уверения Минцловой, что она и Макс предназначены друг для друга. После свадьбы молодожены уехали в Париж.

            Девочка милая, долгой разлукою
            время не может наш сон победить.
            Есть между нами незримая нить.
            Дай, я тихонько тебя убаюкаю.
            Близко касаются головы наши,
            Нет разделений, преграды и дна.
            День, опрозраченный тайнами сна,
            Станет подобным сапфировой чаше.
            Мир, увлекаемый плавным движеньем,
            Звездные звенья влача, как змея,
            Станет зеркальным живым отраженьем
            Нашего вечного, слитного Я.

    Они спешили в Париж, так как туда должен был приехать Рудольф Штейнер.
    Во время пребывания в Цюрихе Маргарита как-то попала на лекцию никому не известного председателя германской секции Теософского общества. К теософии она относилась прохладно, но полученное накануне письмо Минцловой, полное сумбурных восхищений в адрес Штейнера, ее заинтересовало.
    В зал вошел высокий красивый человек в черном сюртуке. Он говорил о путях познания духовного мира. Но сам лектор произвел на Маргариту большее впечатление, чем его лекция. Энергичный, прямой, с глубокими глазами, манерой откидывать голову похожий на орла - он не был похож на теософа, да и слова его были далеки от теософской экзальтированности. Маргарита задала вопрос: «Каким образом можно прийти к познанию духовного мира, полностью владея дневным сознанием и не теряя почвы под ногами?» И получила четкий и логичный, а, главное, понятный ей ответ.
    После лекции Штейнер подошел к ней: «Вы не напрасно задали вопрос, не так ли? Я хочу познакомить Вас с фрейлен Сиверс, она тоже русская», - и подвел даму с золотистыми волосами, голубыми лучистыми глазами и удивительно красивым нежным лицом. Это была Мария Яковлевна Сиверс - дочь балтийского аристократа, генерала русской службы. В тот день Маргарита еще не знала, что ее путь определен. Беспокоили фасон шляпки, неудачные экзамены брата, взаимоотношения с Максом. В течение нескольких дней она вместе с братом внимательно изучала произведения Штейнера, присланные Минцловой. В результате Алеша завалил экзамены и с легким сердцем уехал в Берлин. Благодаря Минцловой, Маргарите и Алексею удалось получить доступ на лекции, которые Штейнер читал в Берлине для узкого круга последователей. Слово «антропософия» тогда еще не произносилось, но было очевидно, что деятельность Штейнера в рамках теософского общества долго не протянется.
    Доктора Рудольфа Штейнера смело можно назвать одним из величайших людей двадцатого столетия. К сожалению, его личность оказалась больше, чем оставленное им наследие: многие из его учеников отмечают, что лекции Штейнера были сильнее его книг. И, как это часто бывает, слишком рьяные последователи после смерти учителя до неузнаваемости исказили его учение. Трагедия антропософии - многотонные напластования «псевдомистицизма» и сомнительных эзотерических интерпретаций, покрывшие ее за последние десятилетия. Но Рудольф Штейнер - это прежде всего серьезный ученый, философ и социолог. Во многие области жизни - в педагогику, медицину, сельское хозяйство, психологию, искусство - работы Штейнера внесли новые идеи, опередившие свое время, актуальность и справедливость которых с годами блестяще подтверждается.
    Штейнер получил прекрасное естественнонаучное образование и, еще учась в университете, написал несколько трактатов по зоологии, геологии и теории красок. Но уже тогда он понял: девятнадцатый век слишком увлекся завоеваниями науки, забыв при этом, что человек состоит не из одного интеллекта, что у него есть сердце, способное любить и требующее любви, и духовные запросы, удовлетворить которые не способна никакая техника. Сам Штейнер так определял свою задачу: «Восстановить союз религии и науки, внести Бога в науку и природу в религию и таким образом оплодотворить и искусство и жизнь». Его учение многим помогло найти свой путь, и особенно прижилось оно в России, которая уже предчувствовала грядущие испытания.
    Маргарита Сабашникова стала одной из первых русских учениц доктора Штейнера. Вскоре этим учением увлекся и Волошин. Прослушав цикл лекций в Париже, они уже подбирали себе квартиру в Мюнхене, где жил Штейнер. Но прежде решили съездить в Коктебель.
    Волошин любил эту выжженную крымскую землю особой самозабвенной любовью. Вечный странник, «прохожий, близкий всем, всему чужой», только на этом пустынном берегу, окаймленном рыжими горами и бесконечным синим морем, он чувствовал себя дома. Он мечтал подарить свою Киммерию Маргарите, но она этого подарка не приняла. Собственные миры привлекали ее больше, чем бесконечная гладь моря с клубящимися облаками, и муза ее была далека от природы. Если Макс, как и его друг феодосийский художник Константин Богаевский, искали душу ландшафтов, художница Маргарита Сабашникова предпочитала писать портреты, постигая души людей. Она не хотела замечать окружающей красоты и стремилась в Мюнхен.
    Но пришло известие - в Петербурге Вячеслав Иванов. Он поселился в угловой башне дома на Таврической улице и собрал вокруг себя круг поэтов, художников и философов. Волошин съездил в Петербург и выяснил, что на нижнем этаже этой башни есть комнаты, которые можно снять. Маргарита сразу забыла про Мюнхен: философия и поэзия Вячеслава Иванова были ей столь близки, что она считала подарком судьбы оказаться рядом с таким человеком. По дороге в Петербург она вспоминала любимые страницы «Религии страдающего бога»...
    В настоящее время Вячеслав Иванов почти забыт. Название «Башня Иванова», встречающееся практически в любых воспоминаниях о Серебряном веке, воспринимается скорее как определение, чем как принадлежность. Его поэзия была слишком сложна даже для современников, а научные труды интересны лишь узкому кругу историков и философов. Но не случайно Николай Бердяев написал о нем: «Вячеслав Иванов - один из самых замечательных людей той, богатой талантами эпохи. Было что-то неожиданное в том, что человек такой необыкновенной утонченности, такой универсальной культуры народился в России. Русский XIX век не знал таких людей». Иванов обладал удивительным даром общения и единения людей, он с искренним интересом относился к каждому приходящему и легко вызывал ответный интерес. Человек необыкновенной эрудиции, он никогда не подавлял собеседника. И каждому беседовавшему с ним казалось, что они беседуют на равных. Вячеслав Великолепный, Таврический мудрец - так называли его в петербургских художественных кругах.
    Жена Иванова Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал была натурой не менее яркой и одаренной. Она происходила из богатой аристократической семьи - ее родной брат был губернатором Петербургской губернии, а ее бабушка действительно имела фамилию Ганнибал и была родственницей Пушкина. В ранней юности Лидия увлеклась идеями социализма, сбежала из богатого дома в нетопленую квартиру и вышла замуж за простого учителя Константина Шварсалона. Но вскоре выяснилось, что муж не прочь воспользоваться ее богатством и происхождением, он был в ужасе от эссеровских связей Лидии и тайных собраний в их доме. В конце концов они расстались, и Лидия с тремя детьми уехала за границу. Встреча с Вячеславом была событием для обоих. Вячеслав Иванов писал в автобиографии: «Друг через друга нашли мы каждый себя и более, чем только себя: я бы сказал, мы обрели Бога. Встреча с нею была подобна могучей дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело и заалело. И не только во мне впервые раскрылся и осознал себя, вольно и уверенно, поэт, но и в ней: всю нашу совместную жизнь, полную глубоких внутренних событий, можно без преувеличений назвать для нас обоих порою почти непрерывного вдохновения и напряженного духовного горения».
    От увлечения социализмом у Лидии осталось чувство вины перед неимущими: она всю жизнь старалась помогать нуждающимся. В ее доме всегда жили девочки из бедных семей, которые воспитывались наравне с ее собственными детьми. В доме не держали прислуги - Лидия все стремилась делать сама, а вести хозяйство и воспитывать детей ей помогала только близкая и верная подруга юности Мария Замятнина. Лидия была талантливой писательницей - жаль, что ее имя забыто. Она мало написала, но каждый ее рассказ ярок и самобытен. Так легко и вдохновенно владела прозой только Марина Цветаева.
    С берегов Женевского озера Ивановы перебрались в Петербург, так как понимали, что Россия вступает в тяжелые времена, и не хотели остаться в стороне. Они поселились в доме № 25 по Таврической улице в квартире, где все стены были круглые или косые. И эти стены приобрели необычную окраску - от красной до ярко-оранжевой. И сам дом зажил странной жизнью: вставали после полудня, лениво принимали первых вечерних посетителей, но настоящая жизнь, полная работы, встреч, поэзии, диспутов, начиналась ночью, дом затихал только когда над Петербургом вставала бледная заря. Выезжали редко, в основном принимали. Из квартиры был выход на крышу, а с крыши открывался вид на ночной Петербург, призрачный в тусклом свете фонарей и колыхании невских туманов. «Петробагдад» - окрестила этот город Лидия.

            Пришелец, на башне приют я обрел
            С моею царицей - Сивиллой,
            Над городом - мороком - смуглый орел
            С орлицей ширококрылой.

    Очень скоро «Башня» превратилась в центр литературной жизни Петербурга. Этажом ниже помещались художественные мастерские Званцевой, и работавшие там художники стали постоянными посетителями «Башни». Наиболее многолюдные собрания бывали по средам. Сначала это были просто встречи друзей с разговорами о литературе. Но с каждой средой круг расширялся, часто даже хозяин не знал всех присутствующих. А собиралось до семидесяти человек. Бердяев вспоминал: «На “Ивановских средах” встречались люди очень разных даров, положений и направлений. Мистические анархисты и православные, декаденты и профессора академии, неохристиане и социал-демократы, поэты и ученые, художники и мыслители, актеры и общественные деятели, - все мирно сходились на “Ивановских средах” и мирно беседовали на темы литературные, художественные, философские, религиозные, оккультные, о литературной злобе дня и о последних, конечных проблемах бытия. <...> Сразу же создалась атмосфера, в которой легко говорилось. <...> Многое зарождалось и выявлялось в атмосфере этих собеседований. Мистический анархизм, мистический реализм, символизм, оккультизм, неохристианство, - все эти течения обозначились на средах, имели своих представителей. <...> Но ничего не было узкого, кружкового, сектантского. В беседах находили себе место и люди другого духа, позитивисты, любившие поэзию, марксисты со вкусами к литературе. Вспоминаю беседу об Эросе, одну из центральных тем сред. Образовался настоящий симпозион, и речи о любви произносили столь различные люди, как сам хозяин Вячеслав Иванов, приехавший из Москвы Андрей Белый и изящный профессор Ф.Ф. Зелинский, и А. Луначарский, видевший в современном пролетариате перевоплощение античного Эроса, и один материалист, который ничего не признавал, кроме физиологических процессов. Но господствовали символисты и философы религиозного направления. <...> Нередко среды были посвящены поэзии, и многие молодые поэты впервые читали там свои стихи». Пожалуй, нет ни одного человека, причастного к литературно-художественному миру начала века, кто хотя бы раз не побывал на «Башне». А для многих там начался путь в литературу.
    Происходили собрания и более узкого круга - так называемого общества «Друзей Гафиза».
Нежной гирляндою надпись гласит у карниза:
        «Здесь кабачок мудреца и поэта Гафиза».
            Мы стояли
            Молча ждали
            Пред плющом обвитой дверью.
            Мы ведь знали:
            Двери звали
            К тайномудрому безделью.
            Тем бездельем
            Мы с весельем
            Шум толпы с себя свергали.
            С новым зельем
            Новосельем
            Каждый раз зарю встречали.

    Идея «Гафиза» была очень смелой - общество философское, художественное, эротическое, где стерты грани, забыты понятия об эпохе и времени. Лидия писала в письме к Замятниной: «Мы имеем за вдохновение персидский Гафиз, где мудрость, поэзия, любовь, и пол смешивались, и Кравчий - прекрасный юноша, как женщина, вдохновлял поэта и пламенил сердца. <...> Мы одеваем костюмы, которые себе сшили, дивные, совершенно преображаемся, устилаем коврами комнату Вячеслава, ставим на пол подстилочки с вином, сластями и сыром, и так возлежим в беседе и... поцелуях, называем друг друга именами, каждым для каждого придуманными». Эти собрания посещали Иванов (Эль-Руми или Гиперион), Лидия (Диотима), Бердяев (Соломон), Кузмин (Антиной или Харикл), Сомов (Аладин), Нувель (Петроний, Корсар или Renouveau), Бакст (Апеллес), Городецкий (Зейн или Гермес), Ауслендер (Ганимед).
    Лидия любила необычную одежду и вдохновенно изобретала костюмы для участников «Гафиза». Сама она одевалась в хитоны задолго до того, как это вошло в моду в богемных кругах. Она использовала яркие ткани и самые невероятные сочетания цветов, что, как ни странно, ей шло.
    Вячеслав относился к этому обществу более рационально: «Гафиз должен сделаться вполне искусством. Каждая вечеря должна заранее обдумываться и протекать по сообща выработанной программе. Свободное общение друзей должно периодически прерываться исполнением очередных нумеров этой программы. Этими нумерами будут стихи, музыка, танец, сказки и произнесение изречений, могущих служить и тезисами для прений; а также и некоторые коллективные действия, изобретение которых будет составлять также обязанности устроителя вечера...»
    Михаил Кузмин окончательно переселился на «Башню», и его песенки придавали вечерам особенную атмосферу.
    В этот Петробагдад и ехала Маргарита. С первого взгляда Иванов ей не понравился, чем был очень огорчен Макс. Но во вторую встречу они заговорили о стихах. Вячеслав был потрясен: «Мои стихи серьезны, они очень трудны, и даже если меня когда-нибудь станут чтить, они, собственно, встретят мало понимания, я поражен...» Но Маргарита действительно понимала стихи Иванова - этот мир был созвучен ее миру. «Чрез Вас я чувствую себя за многое вознагражденным», - сказал Вячеслав через несколько дней.
    Маргарита присутствовала на очередной среде и была безмерно счастлива - перед ней сиял Олимп и боги справляли свои пиры. С первой встречи возникла и дружба с Лидией. Макс часто отлучался по журналистским делам, но Маргарита не скучала: она занималась живописью, начала писать портрет Лидии, под влиянием окружающих пробовала свои силы в литературе, знакомилась с новыми людьми.
    «Дивная у меня появилась подруга: Сабашникова, художница, талантливая портретистка. Она жена Волошина; странное, поэтическое, таинственное существо пленительной наружности. Она пришла писать мой портрет, и тоже в красном и оранжевом...», - писала Лидия Замятниной. Вячеслав вел с Маргаритой длинные беседы - о поэзии, о религии, о культуре; учил ее греческому языку и законам стихосложения. Маргарита вошла в «Гафиз» и вдохновенно танцевала на собраниях - она всегда стремилась протанцевать свои чувства. Философия, Штейнер, поиски смысла жизни - все на время ушло в сторону: случилось неизбежное - Маргарита влюбилась.
    В декабре Лидия тяжело заболела воспалением легких. Собрания прекратились, но на «Башне» появилась Минцлова. Ее присутствие вызвало духовную бурю - все грани обозначились и чувства обострились. Сама Минцлова была в восторге от Вячеслава.
    Лидия медленно выздоравливала, посетителей на «Башне» было мало, часто Лидия, Вячеслав и Маргарита оставались втроем, иногда к ним присоединялся Макс. И вскоре Маргарита поняла: Вячеслав ее любит.

            Лучами стрел Эрот меня пронзил,
            Влача на казнь, как связня Себастьяна;
            И, расточа горючий сноп колчана,
            С другим снопом примчаться угрозил...

    Волошин принял все как должное. Конечно, он страдал, но, фанатик свободы, не хотел покушаться на свободу другого. «Я решил, что не должен связывать планов своей жизни с Амориными планами. Что все лето я проведу в Коктебеле, а осенью отправлюсь в Париж. Она же поступит так, как ей заблагорассудится, - поедет со мной или останется в России. Что мне рано еще иметь дело с людьми. Что мне теперь надо еще несколько лет сосредоточенной и углубленной работы.» Вячеслав спросил Макса, как он относится к растущей близости между ним и Маргаритой. Макс ответил, что это глубоко его радует. Он говорил правду, ибо счастье ближнего было его счастьем.

            И вдруг увидел я со дна встающий лик -
            Горящий пламенем лик Солнечного зверя.
            - «Уйдем отсюда прочь!» Она же птичий крик

            Вдруг издала - и правде снов поверя,
            Спустилась в зеркало чернеющих пучин...
            Смертельной горечью была мне та потеря.

            И в зрящем сумраке остался я один.

    Макс уехал в Коктебель, оставив Маргариту разбираться со своими чувствами. Он писал ей длинные нежные письма, но по глупой случайности или чьей-то злой воле письма не доходили до адресата. Оказавшись в тупике, Маргарита рассказала все Лидии, прибавив: «я должна уехать». Но Лидия ответила: «Ты вошла в нашу жизнь и принадлежишь нам. Если ты уйдешь, между нами навсегда останется нечто мертвое. Мы оба уже не можем без тебя».
    За этими словами стояло нечто, о чем Маргарита не знала. Как уже говорилось выше, встреча Вячеслава и Лидии была судьбой, взрывом. Эта любовь увлекла их обоих. Но Лидии казалось, что счастья слишком много. «Я должна отдавать себя другим», - это был ее жизненный принцип во всем. И тогда возникла странная идея: она должна с кем-то поделиться своей любовью, иначе Господь отберет у нее всю. «Мы не должны быть двое, не должны смыкать кольца. Океану любви - кольца нашей любви!» Первая попытка вплавить в союз третьего имела место после переезда в Петербург. На эту роль был выбран начинающий поэт Сергей Городецкий. Он был хорош собой, неглуп, писал неплохие стихи. Но этот опыт по разным причинам провалился. Вячеслав и Лидия решили, что беда в неправильности выбора. И тут появилась Маргарита - удивительная женщина, царевна из сказки, сразу очаровавшая обоих.
    Лидия писала: «С Маргаритой Сабашниковой у нас обоих особенно-близкие, любовно-влюбленные отношения. Странный дух нашей башни. Стены расширяются и виден свет в небе. Хотя рост болезненен. Вячеслав переживает очень высокий духовный период. И теперь безусловно прекрасен. Жизнь наша вся идет на большой высоте и в глубоком ритме».
    Действительно ли Лидия верила в этот союз трех? Верила, убеждала себя, что верит. Но была прежде всего женщиной - и женщиной эмоциональной и страстной. Очень скоро она поняла, что ревнует обычной мещанской ревностью. Ей казалось, что Вячеслав полюбил Маргариту большой настоящей любовью, а такая любовь дается только для одного. Она теряла Вячеслава. Оказавшись во время болезни на краю смерти, она поняла, что не имела в жизни ничего дороже, что любовь нельзя делить. Из этих сомнений появилась грустная повесть «Тридцать три урода» - повесть о том, что разделенная на части, отраженная в других, любовь перестает быть любовью. Героиня повести погибает, и Лидия чувствовала, что сама идет к гибели: но Вячеслав для нее был всегда прав.
    Среди всех этих переживаний Маргарита чувствовала себя одинокой и потерянной. Ее любовь к Вячеславу была вполне бескорыстной, а Вячеслав подавлял своей волей - он требовал веры в непогрешимость своих идей.

            Держа в руке свой пламенник опасный,
            Зачем, дрожа, ты крадешься, Психея, -
            Мой лик узнать? Запрет нарушить смея
            Несешь в опочивальню свет напрасный.


            Желаньем и сомненьями болея,
            Почто не веришь сердца власти ясной, -
            Лампаде тусклой веришь? Бог прекрасный -
            Я пред тобой, я не похож на змея.

    Вячеслав писал «Золотые завесы» - 16 сонетов, в самих созвучиях которых было зашифровано имя Маргариты.

            Таинственная светится рука
            В девических твоих и вещих грезах,
            Где птицы солнца на янтарных лозах
            Пьют гроздий сок, примчась издалека.

            И тени белых конниц - облака -
            Томят лазурь в неразрешенных грозах,
            И пчелы полдня зыблются на розах
            Тобой не доплетенного венка...

    «Золотые завесы» были опубликованы в альманахе «Цветник Ор». Там же впервые появились стихи Маргариты:

        От меня ты слова хочешь, мой лесной двойник?
        Ты к моей душе душою, как к ключу приник!
        Жалит зовом взор горящий, - голос скован мой...
        Кто здесь темный? Кто здесь зрящий? Вещий и немой.

    В присутствии Минцловой все происходящее приобрело мистический оттенок. Своими оккультными бреднями она заплела и запутала и без того сложный клубок. И Маргарита, и Вячеслав, и Лидия, и даже Макс попали под влияние ее безумия. К счастью, отношения развивались только на эмоциональном уровне. Ближе к лету Лидия уехала в Швейцарию за детьми, а Маргарита - в Москву. Лето собирались провести все вместе в имении Сабашниковых. Но Маргарита, окончательно запутавшись в собственных чувствах, рассказала все матери. Далекая от богемной жизни, Маргарита Алексеевна, естественно, пришла в ужас от этих множественных союзов. Ни о каком лете с Ивановыми больше не могло быть и речи. Ивановы сняли небольшое имение Загорье в тамбовской губернии и уехали туда с детьми, а Маргарита отправилась в Коктебель, но не удержалась и заехала в Загорье. Ее встретили с нежностью, - скорее, отеческой. В окружении детей Вячеслав и Лидия, казалось, опять нашли друг друга. Только любовь стала мудрее и спокойнее. Маргарита была для них всего лишь гостьей. Лидии сказала при прощании: «Будем жить и доверять жизни!» Они обещали вскоре приехать в Коктебель, но все письма Маргариты оставались без ответа.
    Это было прощание с Коктебелем, прощание с Волошиным. Макс все понимал и не вторгался. Он познакомил Маргариту с жившими в Судаке сестрами Герцык. Евгения и Аделаида были знакомы с Вячеславом, и с ними можно было часами говорить о нем и его поэзии. А Макс писал в Загорье: «Я жду тебя и Лидию в Коктебель. Мы должны прожить все вместе здесь, на этой земле, где подобает жить поэтам, где есть настоящее солнце, настоящая нагая земля и настоящее одиссеево море. Все, что было неясного и смутного между мной и тобою я приписываю не тебе и не себе, а Петербургу. Здесь я нашел свою древнюю ясность и все, что есть между нами, мне кажется просто и радостно. Я знаю, что ты мне друг и брат и то, что мы оба любим Аморю, нас радостно связало и сроднило и разъединить никогда не может. Только в Петербурге с его ненастоящими людьми и ненастоящей жизнью я мог так запутаться раньше. Я зову тебя не в гости, а в твой собственный дом, потому что он там, где Амори, и потому, что эти заливы принадлежат тебе по духу. На этой земле я хочу с тобой встретиться, чтобы здесь навсегда заклясть все темные призраки Петербургской жизни».
    «Я верю в то, что я, обрученный ей, и связанный с ней таинством, и принявший за нее ответственность перед ее матерью и отцом, не предам ни ее, ни их, ни мою любовь к ней, ни ее любовь к тебе.»
    Но Ивановы молчали. Маргарита рыдала: «Почему они не пишут? Я не понимаю людей, которые не отвечают на письма». А в октябре Минцлова получила телеграмму: «С Лидией сочетался браком через ее смерть».
    Лидия Зиновьева-Аннибал умерла от скарлатины, которой заразилась, ухаживая за больными детьми в соседней деревне. Ее последние слова были: «Возвещаю великую радость: Христос родился». Много лет спустя, Вячеслав написал в автобиографии о смерти жены: «Что это значило для меня, знает лишь тот, для кого моя лирика не мертвые иероглифы; он знает, почему я жив и чем жив».

            Мы - два грозой зажженные ствола,
            Два пламени полуночного бора;
            Мы - два в ночи летящих метеора,
            Одной судьбы двужалая стрела.


            Мы - два коня, чьи держит удила
            Одна рука, одна язвит их шпора,
            Два ока мы единственного взора,
            Мечты одной два трепетных крыла.

            Мы - двух теней скорбящая чета
            Над мрамором божественного гроба,
            Где древняя почиет красота.

            Единых тайн двугласные уста.
            Себе самим мы Сфинкс единый оба.
            Мы - две руки единого креста.

    Хоронили Лидию Дмитриевну в Александро-Невской лавре. Был промозглый Петербургский день, моросил дождь. Речей не говорили - у гроба молча стояли - с одной стороны аристократы Зиновьевы, с другой - весь литературно-художественный Петербург. Рыдал Городецкий, Блок поддерживал под руку Вячеслава, а к Марии Замятниной прижималась маленькая девочка - единственная общая дочь Лидии и Вячеслава Лидия Иванова - в будущем композитор, профессор Римской консерватории.
    Лидия ушла многое недосказав, не выразив себя до конца. В одной из повестей «Трагического зверинца» она писала: «Да разве это важно умереть? или жить? Живешь ведь чтобы только понять. Если что понял, так и довольно. Вспыхнула искорка и промчалась... Откуда? куда? Как это радостно не знать и доверяться. Так любить Бога...» Наверно, в конце жизни она что-то поняла.
    Вячеслав был близок к безумию - он не мог смириться с потерей.
    Маргарита сразу решила ехать к нему, исполнив завещание Лидии, оставленное в посвященном ей рассказе из «Трагического зверинца»: «Любить надо. Вот как надо жить. Больше ничего не знаю. Любовь тебя научит. Она строгая. Чем любовь больше и светлее, тем строже она. Строгая любовь тебя научит не прощать неправды. Твоя рука станет твердою, а сердце сильное... Расти дальше меня, пойми больше... Больше возлюби и больше потребуй!» Но сделать этот шаг она не смогла - в Петербург уехала Минцлова. Анна Рудольфовна сделала все возможное, чтобы не допустить Маргариту к Вячеславу. Она ссылалась на высшие силы, говорила, что Вячеслав пока не готов к встрече... И Маргарита верила ей безоговорочно. Каждый день ждала она известий из «Башни», но Вячеслав молчал, а Минцлова ничего конкретного в письмах не сообщала.
    Маргарита уехала за границу и, скитаясь по европейским столицам, ждала вызова в Петербург. В Риме она закончила портрет Лидии. Портрет был послан Вячеславу, а в ответ пришла записка со скупыми словами благодарности и резанувшим обращением на «Вы».
    И блудная дочь вернулась к Доктору Штейнеру. Вряд ли Штейнер что-либо понял из ее исповеди. Атмосфера, идеи «Башни» - все это было ему чуждо, и он усвоил только антипатию к Иванову. Позже все попытки Вячеслава Ивановича приблизиться к обществу встречали решительный отпор со стороны Доктора. Это было странно, так как в общество допускались фигуры самые одиозные.
    На вопрос Маргариты, что ей делать дальше, Штейнер написал на листе бумаги: «Человек может то, что он должен, а когда он говорит “не могу”, это значит, что он не хочет». Но Маргарита ждала зова от Минцловой.
    Тем временем атмосфера на «Башне» становилась все более угнетающей. Вячеслав не мог проститься с Лидией. Вокруг него были портреты Лидии, вещи Лидии, книги Лидии. Он видел сны о Лидии, разговаривал с ней, как с живой и, действительно, слышал ее голос. С появлением Минцловой мрак усилился. Анна Рудольфовна утверждала, что это она призывает тень Лидии, и всячески поддерживала бред Вячеслава. Она толковала сны, объясняла слова Лидии, устраивала спиритические сеансы. Вячеслав хотел видеть Маргариту, но Минцлова сказала, что пока нельзя: Маргарита была вестницей смерти, и ее появление навсегда изгонит тень Лидии. В ее изображении Маргарита получалась неким демоническим существом, о своей демоничности не ведавшим. Так продолжалось два года. Два года безумия и мистического дурмана. Собрания на «Башне» не прекращались, только без Лидии они приобрели более академический характер. Кружок «Друзей Гафиза», конечно, распался. Но возникло «Общество ревнителей художественного слова», позднее перенесенное в редакцию «Аполлона». Вячеслав находил в себе силы работать, а по ночам писал дневники - долгие беседы с Лидией. Анна Рудольфовна не отходила от него ни на шаг. Близкие друзья понимали, что Вячеслава надо спасать, и прежде всего это понимала дочь Лидии от первого брака Вера Шварсалон - красивая и умная девушка, от природы наделенная здравомыслием. Ответственность перед матерью за судьбу Вячеслава заставила ее вступить в борьбу с Анной Рудольфовной. Что же хотела Минцлова? Маргарита подозревала, что ее мать Маргарита Алексеевна попросила Минцлову воспрепятствовать ее встрече с Вячеславом. Но главной была другая причина: несмотря на все свои оккультные познания, Минцлова была просто женщиной. И она влюбилась в Иванова. Но кроме мистики не могла и не умела ничего предложить и, в результате, запуталась в собственных оккультных сетях. Чувствуя усиливающееся влияние Веры, она ухватилась за последнюю соломинку и вызвала Маргариту. Но было уже поздно. Маргариту на «Башне» не ждали, да и сама оно стала другой - два года тесного общения с Доктором Штейнером наложили свой отпечаток.
    Сначала Вячеслав сомневался - какой-то частью души он еще любил Маргариту. Он долго стоял перед портретом Лидии и наконец решился: Вера была вызвана телеграммой из деревни, а Маргариту на вокзале встретило письмо, в котором объяснялось, что останавливаться на «Башне» ей не следует. Разрыв был мучителен для обоих: три дня пытались они вернуть былые чувства, но душная атмосфера «Башни» была чужда Маргарите - без свободного духа, вносимого Лидией, все утратило свою привлекательность. Вера была настроена враждебно, а Вячеславу было чуждо штейнерианство. И Маргарита уже не была той очарованной девочкой, внимающей каждому его слову, и резко критиковала его последние стихи:
«- Почему Вам не нравятся мои последние сонеты?
- Потому, что в них Вы бальзамируете самих себя. Вечность мумии. Вы поспешили причислить себя к лику святых!»
    И Минцлова вздыхала, возвращаясь вечером с «Башни»: «Он - не он, он уже больше не он!» Маргарита была вынуждена отойти - так рухнула первая и единственная любовь ее жизни. И только один голос прозвучал в ее защиту - Волошин написал Вячеславу: «Любовь к тебе велика и не умрет. Но не судить тебя я не могу. А судью во мне вызвал к осознанию и бытию ты сам. Я же перебороть его пока не могу. И он судит тебя гневно и негодуя. Ты сам знаешь. Твои слова обо мне справедливы: таинство жизни для меня закрыто - я знаю его и не умею жить».
    Через некоторое время Вячеслав Иванов женился на своей падчерице Вере Шварсалон. Многим современникам этот поступок показался предосудительным. Но для Вячеслава Вера была прежде всего дочерью Лидии, ее продолжением. И Вера приняла этот крест, пошла навстречу своей ранней гибели. И она вернула Вячеслава к нормальной жизни, к работе, к творчеству.
    Для Минцловой происшедшее было ударом:
«Я пережила несколько жизней, волновалась за несколько десятков людей. Точно несколько гор было у меня на плечах... И вот сейчас только я рассчиталась вполне с жизнью, я чувствую, что нет больше ничего на земле, что взволновало бы меня, или удивило. Я достигла Геркулесовых столбов - и теперь дальше идти нельзя, разве в открытое море, вниз головой».
    Через несколько месяцев она вышла с подругой на Кузнецкий мост, подруга пошла в одну сторону, а Анна Рудольфовна - в другую. Больше ее никто не видел. Последнее время она много общалась с Андреем Белым и не раз намекала ему на возможность своего ухода: как, куда - оставалось тайной. Говорилось что-то о розенкрейцерах, которые поручили ей некую миссию и теперь ждут ее возвращения... Что бы там ни было, Анна Рудольфовна сыграла свою роль до конца - она сумела красиво уйти.
    После отъезда из Петербурга Маргарита целиком посвятила себя антропософии: все личное ушло. В какой-то мере это было в ущерб живописи - но Маргарита знала: ее путь определен. Она покинула Россию, близких людей, чтобы жить и работать рядом с Учителем и щедро делилась с друзьями усвоенными истинами - круг приверженцев антропософии в России становился все шире.
    Однажды Штейнер прочел специальную лекцию для русских о судьбе России: «Россия по своему географическому положению подвержена двум искушениям. Одно искушение - это материалистическое влияние Запада, материалистических идей, ничего общего не имеющих с русской народной душой, второе искушение придет с Востока, от мощной восточной спиритуальной культуры. И тогда долг русских знать, что при всем величии этой спиритуальной культуры человек нашей эпохи должен осознать: не прошлое должны переживать мы в будущее, но новые импульсы. Мы не смеем просто принять спиритуальные импульсы Востока. Россия должна развить то, что Запад сам почерпнул из духовных источников.» На вопрос о философии Владимира Соловьева и его символе России - Деве Радужных Высот Штейнер ответил: «Да хранит эта Дева Россию от того ужасного, что на нее надвигается. Ибо над Россией скапливается ужасное». Это было сказано в 1911 году.
    После одной из лекций Штейнер спросил Маргариту: «Можете ли Вы протанцевать услышанное?» Будто чувствовал, что та с детства привыкла выражать свои мысли танцем. Но она не придала значения вопросу. И другая женщина, Лори Смит, стала выразительницей созданного Штейнером искусства эвритмии - единения слова и движения.
    20 сентября 1913 года в Москве было открыто Русское антропософское общество. Обществу присвоили имя Владимира Соловьева. Был канун Рождества Богородицы, во всех церквах шла всенощная, и под сводами маленького подвального помещения у церкви Успения в Могилицах звучала поэма В. Соловьева «Три свидания», возвещавшая Рождество Софии - Девы Премудрости.
    По удивительному совпадению в этот самый час в швейцарском местечке Дорнах при сильном ветре и проливном дожде состоялась закладка Гетеанума. Присутствовали лишь ближайшие ученики Штейнера, и тревожный свет факелов озарял Дорнахский холм. Антропософы называли Гетеанум «Bau» - «Здание»: от его первоначального имени Johannesbau - Иоанново здание. Оно было задумано как своеобразный храм антропософии, храм искусства, науки, культа добра и прекрасного. «Здание» должно было вмещать в себя лекционные, выставочные залы, огромный зал для постановки мистерий, древнюю традицию которых пытался возродить Штейнер, библиотеки, классы для занятий эвритмией, научные лаборатории. Штейнер сам разработал проект «Здания» и руководил всеми работами. На строительство собрались архитекторы, скульпторы, художники, просто приверженцы антропософии около 20 национальностей - мировая история не знала подобной стройки. Маргарита приехала в Дорнах, когда стены "Здания" уже поднялись над деревьями, и за строительными лесами можно было угадать его будущие очертания. Штейнер серьезно продумывал каждую деталь «Здания»: от устройства купола до дверных проемов, при этом его часто можно было видеть работающим со стамеской, а в перерывах между работами он читал лекции.
    Когда Штейнер показывал Маргарите стройку, он познакомил ее с главным инженером «Здания» Йозефом Энглертом. Энглерт меньше всего был похож на мистика. Талантливый математик, инженер, астроном, он обладал крепкой волей строителя. Даже внешностью он выделялся среди антропософской публики: крепкий, розовощекий, всегда веселый. У него Штейнер находил поддержку и понимание и часто проводил вечера в его мастерской за долгими беседами. Однажды Энглерт возмущенно рассказал, что одновременно со строительством Гетеанума городские власти поручили ему строить бойни. На что Штейнер ответил: «Надо подумать, как лучше построить бойни, я об этом не думал. Пока люди едят мясо, должны быть и бойни и надо делать их наилучшим образом. Если Вы этого не сделаете, сделают другие. Желание остаться чистым - эгоизм. Надо нести карму времени».
    Число работников на стройке увеличивалось, и эта пестрая публика шокировала местных обывателей, в местной церкви священник ругал антропософов. Но «Здание» росло, и к лету 1914 года его внешние формы были закончены. Энглерт часто водил Маргариту по строительным лесам, и она видела, как «Здание» оживает. Вскоре к работе приступили художники. Штейнер только намечал темы - творил каждый сам. Одновременно репетировали «Фауста» - первую драму, которая должна была увидеть свет в «Здании». Штейнер лично провел акустические испытания в центральном зале и остался доволен результатами. Но первые звуки, услышанные там, были звуки канонады.
    Началась первая мировая война, и Дорнах стал подобен Ноеву ковчегу. Неожиданно приехал из России Волошин. Он везде успевал на последние поезда, и границы захлопывались за его спиной.

            И кто-то для моих шагов
            Провел невидимые тропы,
            По стонам буйных городов
            Объятой пламенем Европы.

            Уже в петлях скрипела дверь,
            И в стены бил прибой с разбега,
            И я, как запоздалый зверь,
            Вошел последним в дверь ковчега.

    Гроза, бушевавшая над Европой, затронула и Дорнах. Все больше мужчин уходило на фронт - каждый в свою армию. Женщины одевали траур по погибшим близким. Штейнер мужественно продолжал работу: заканчивалась отделка «Здания», продолжались репетиции. Но общество было наэлектризовано грозой. Возникли националистические настроения, разделения, ссоры. Андрей Белый, принимавший участие в стройке, в своих воспоминаниях изобразил это время как сплошной кошмар. В основном это было связано с его собственным психическим состоянием, но существовали и определенные внешние причины. Почему-то именно в это сложное время все темное и злое, свойственное человеческой натуре вылезло наружу. В свете идеи, объединявшей строительство, трудно понять происходившее там. Вокруг полыхала война, а в Дорнахе устраивались собрания с разбором морального облика отдельных личностей, возникали и множились сплетни. Маргариту публично обвинили в связи с Энглертом, даже забота о людях ставилась ей в вину как отсутствие чистоты, общество требовало от нее определенности в отношениях с Максом. А Доктор молчал, да Маргарита и не хотела нагружать его личным. Но вскоре общественное мнение добралось и до самого Доктора. В 1915 году состоялась свадьба Рудольфа Штейнера и Марии Яковлевны Сиверс. Это вызвало просто бурю негодования - выяснилось, что многие мистически настроенные дамы представляли его «небесным женихом». И вдруг - женитьба на простой женщине! Возник бунт против Марии Яковлевны и, заодно, против русских. Штейнер был вынужден изгнать из общества группу людей.
    После скандала Маргарита находилась в тяжелом моральном состоянии. Макс уехал в Париж - они расстались навсегда.
«Доктор часто пишет и говорит, что смысл жизни только в бескорыстной работе, Для себя - ничего. Я замечала, что за теоретическими познаниями всегда приходит испытание жизнью. Есть рассказ Киплинга, как в Индии один муж, чтобы наказать жену положил в гостиной мертвого удава, а за ним приполз живой и задушил жену. Так и в жизни, нельзя безнаказанно сказать фразы о жертве личного, чтобы не вползла за ней реальность: “Не угодно ли исполнить?” И бунтовать нельзя, и жаловаться нельзя, ибо ты сам пожелал: не угодно ли?»
    Она стала понимать, что художественные вкусы Доктора не безупречны и, видя каким художественным винегретом заполняется купол, все больше разочаровывалась в самом «Здании». И опять встал вопрос о собственном месте в искусстве: «Что я буду делать, закончив эту мою злополучную работу? Отчего нет непосредственного вдохновения и будет ли оно? На что мне дан талант, куда я его дела, каковы пути искусства для меня? Иногда меня бросает в холодный пот от этого вопроса: что делать, как искать, и не проиграна ли жизнь? Совсем нет веры в себя и нет вдохновения. Я теперь развиваю главное волю, чтобы все делать изо всех сил, не теряя ни минуты, все время заставляю себя. А хотелось бы принести людям кусочек мира и света в искусстве...»
    Оставаться в Дорнахе она не могла и в январе 1917 года попыталась уехать в Россию. «Что бы не случилось, в духе мы всегда будем вместе», - сказал ей на прощание Штейнер. Но из-за военных действий сразу попасть в Россию не удалось, только в марте Маргарита выехала из Цюриха в объятую революционным огнем страну. Она ехала в одном из поездов, отправленных из Швейцарии через Германию и Швецию согласно плану Людендорфа. В первом из таких поездов в Россию вернулся Ленин.
    Москву было трудно узнать - толпы людей в серых шинелях, груды кожуры от семечек и пестрые обрывки плакатов... Маргарита провела в России шесть лет - самых страшных революционных лет. Вокруг был хаос, рушились привычные устои, умирали и гибли близкие - а она писала картины, преподавала, вела активную антропософскую работу. Многим русским антропософам казалось тогда, что в антропософии - спасение России, что учение Доктора Штейнера отведет страну от гибели. «В один миг мы лишились всего. Но мы об этом не горевали, это было освобождение от того сознания вины за свою принадлежность к привилегированному классу, которое в той или иной степени испытывали тогда многие.»
    В этом безумном мире она была почти счастлива. В силу объективных причин все материальное отступило на второй план, и она могла исполнять свое давнее желание: открыть народу доступ к искусству. А простые люди тянулись к знанию, к общению. Маргарита работала в Пролеткульте, преподавала в детской студии, скиталась по разным учреждениям, выполняла разные заказы. Не было ни еды, ни крыши над головой, она чуть не умерла от тифа. Но жизнь была заполнена, как никогда.
    Один издатель заказал Маргарите Сабашниковой серию рисунков-портретов известных лиц, выдающихся деятелей культуры. Среди моделей оказался и Вячеслав Иванов. После десяти лет разлуки они почти не узнали друг друга. «Совершенная форма речи, богатство мифотворческой фантазии, искусная диалектика сверкали прежним блеском, но теперь они казались мне лишь оболочкой, за которой я не чувствовала никакой направляющей основы, никакого настоящего зерна. Как кучка пепла походит на пламя, так этот Вячеслав Иванов походил на прежнего.» И от былой любви осталась лишь горстка пепла. Маргарита не знала, что в это время Вячеслав терял жену Веру - она медленно умирала от голода, и с ней уходила последняя часть Лидии.
    Но жить в России становилось все труднее. Любые ростки свободы жестко уничтожались, партийный контроль делал невозможным преподавание. Летом 1922 года инструкцией по регистрации общественных союзов и объединений было запрещено Антропософское общество. В тоже время появилась возможность покинуть Россию. Маргарита уезжала, зная, что не вернется: в отличие от большинства уезжавших она не верила в быстрый уход большевиков. На корабль ее провожали друзья по антропософскому обществу Борис Леман и Елизавета Васильева. Вскоре антропософское общество было окончательно разогнано, а его члены отправились в ссылку. Позже многие погибли в сталинских лагерях.
    После пережитого в России Европа показалась Маргарите впавшей в спячку. Даже ближайшие друзья не верили ее рассказам. «У меня сложилось ощущение, что эти самоуверенные бюргеры давно выключены из подлинного бытия, но сами уже не знают, что их уже нет на свете.»
    Рудольф Штейнер выглядел больным и уставшим. «На нем, действительно, печать Каина, и трагедия непринятой жертвы в нем. Больше этой трагедии нет. И у меня возникает вопрос: в чем же дело? Что тут не то? Почему его слова, обращенные к людям, не живят, а мертвят?»
    Одной встречи ждала она особо - встречи с Энглертом. Но и здесь было разочарование. За прошедшие годы Энглерт перенес тяжелую нервную болезнь, а в жизни его произошли перемены, и для Маргариты места там уже не было. Он не сумел сохранить вещи и картины, которые Маргарита оставила ему на хранение, но это не имело значения - было потеряно нечто большее. «Я вспоминаю первые месяцы работы, его труды, его беседы с Доктором, его любовь. Но я скорблю не лично, совсем объективно, как о ком-то другом. Жизнь - великий мастер, великий художник. Она умеет попадать в слабые места.»
    Несколько месяцев прожила Маргарита в Голландии, ожидая швейцарской визы для поездки в Дорнах. Она и сознательно откладывала возвращение, боясь нового разочарования. Наконец все объективные препятствия были устранены, и 2 января 1923 года она приехала на Дорнахский вокзал. В воздухе пахло гарью. Через густой туман трудно было что-либо различить, но подойдя ближе и приглядевшись, она увидела - «Здания» нет! На месте Гетеанума стояли только обгоревшие стены. В столовой ее встретили бледные, уставшие от бессонной ночи, испачканные глиной люди. Вместо приветствия каждый говорил: «Слишком поздно».
    Пожар случился в новогоднюю ночь. Ночной сторож почувствовал запах гари и, войдя в зал, увидел струйки дыма, идущие изо всех щелей. Горело уже давно. Собственных сил для борьбы с пожаром оказалось недостаточно и были вызваны пожарные из Базеля. Когда они приехали, было уже поздно. Под новогодний бой часов пламя вырвалось между куполами и далеко осветило всю местность.
    «Все члены общества работали на пожаре. Спасали модели. Здание огненными линиями являло всю свою архитектуру, свою пластику. Орган звучал, а различные металлы, применявшиеся в Здании, плавились, сияя каждый особым цветом. Мощное, никакими словами не описуемое звучание исходило от всего этого, всеми красками пылающего огненного моря. Колонны горели, как факелы. Цветные стекла окон плавились. Под конец две колонны вместе с соединяющим их архитравом еще стояли, образуя огненные ворота.»
    Причина пожара так и осталась неизвестной. Естественно, его приписывали демоническим силам, но было и более реальное объяснение - в поджоге подозревали национал-социалистов. Страшно представить, что пережил Штейнер, глядя, как гибнет дело всей его жизни. Но на следующий день он продолжил цикл лекций, начатый накануне. По записи этих лекций невозможно определить, что между 31-м и 1-м произошла трагедия. Через несколько месяцев он закончил проект нового «Здания» и возглавил работы по строительству. Но внутренне оправиться от потери Доктор так и не смог. В канун 1924 года он тяжело заболел и вскоре умер.
    Как-то Штейнер грустно сказал: «Если только полчеловека воспримет то, что я смогу дать, я буду считать свою миссию выполненной». Но на лекциях его окружали дамы в лиловом, так как он сказал, что этот цвет оказывает воздействие духовного характера. От него требовали мистических откровений и оккультных действий, а он пытался рассказать людям о Человеке, но окружающий мир не хотел ничего слышать, увлеченный внутренними раздорами.
    Маргарита не смогла приехать на похороны Учителя. Она окончательно поселилась в Штутгарте и швейцарские власти не дали визу. Но вся ее дальнейшая жизнь была посвящена продолжению дела Штейнера. Она писала матери в Москву: «Терпение и доверие к жизни: вот чему я теперь учусь; терпение к себе, к другим, к судьбе - возможно, при сознании вечной любви, которая несет нас, пресуществляем слабость в силу. Какое счастье это сознание, что там, где было зерно любви, посеяно в вечность нечто непреходящее, что испытание огнем только закаляет души, что там, где видимое уничтожение, разрушение, страдание, есть обратная сторона: созидание любви и радости. Радость - цветение древа нашей жизни, а страдание зерна - будущего».
    Маргарита Васильевна Сабашникова прожила долгую жизнь - она умерла в 1973 году в возрасте 91 года. Ее книга воспоминаний «Зеленая змея» кончается смертью Штейнера. О дальнейшей жизни Маргариты Васильевны известно мало. С годами она становилась все более религиозной в духе православия, но до последних дней проповедовала антропософию. Ее живопись последних десятилетий глубока и вдохновенна. Вторую половину жизни она почти не выезжала из Штутгарта, пережив в Германии, и фашизм и вторую мировую войну. Рядом жил ее брат Алексей Васильевич, тоже нашедший себя в антропософии. Подписывалась она всегда фамилией Волошина. Маргарита знала о ранней смерти Макса и хранила память о нем.
    Вячеслав Иванов тоже пережил почти всех своих современников. Он умер в любимом им Риме в возрасте восьмидесяти трех лет. Рядом были любящие дети и преданные ученики, а над кроватью висел портрет Лидии, написанный Маргаритой Сабашниковой, с которым он не расставался во всех скитаниях. Судьба дала ему спокойную и ясную старость. За несколько дней до смерти на вопрос о будущем европейской культуры Вячеслав ответил: «Я ничего не знаю о судьбах европейской культуры, но одно знаю наверняка: если мне на том свете не дадут возможность читать, говорить и писать по-гречески, я буду глубоко несчастен».

 

Copyright © 2000 "Александрия"
Copyright © 2000 И. Репина

ф